Неточные совпадения
И настала тяжкая година:
Поглотила русичей чужбина,
Поднялась Обида от курганов
И вступила девой в край Траянов.
Крыльями лебяжьими всплеснула,
Дон и море оглашая криком,
Времена довольства пошатнула,
Возвестив о бедствии
великом.
А
князья дружин не собирают.
Не идут войной на супостата,
Малое
великим называют
И куют крамолу
брат на
брата.
А враги на Русь несутся тучей,
И повсюду бедствие и горе.
Далеко ты, сокол наш могучий,
Птиц бия, ушел за сине море!
Вся Москва от мала до
велика ревностно гордилась своими достопримечательными людьми: знаменитыми кулачными бойцами, огромными, как горы, протодиаконами, которые заставляли страшными голосами своими дрожать все стекла и люстры Успенского собора, а женщин падать в обмороки, знаменитых клоунов,
братьев Дуровых, антрепренера оперетки и скандалиста Лентовского, репортера и силача Гиляровского (дядю Гиляя), московского генерал-губернатора,
князя Долгорукова, чьей вотчиной и удельным княжеством почти считала себя самостоятельная первопрестольная столица, Сергея Шмелева, устроителя народных гуляний, ледяных гор и фейерверков, и так без конца, удивительных пловцов, голубиных любителей, сверхъестественных обжор, прославленных юродивых и прорицателей будущего, чудодейственных, всегда пьяных подпольных адвокатов, свои несравненные театры и цирки и только под конец спортсменов.
— За это ничего!.. Это каламбур, а каламбуры
великий князь сам отличные говорит… Каратыгин Петр [Каратыгин Петр Андреевич (1805—1879) — актер и водевилист.] не то еще сказал даже государю… Раз Николай Павлович и Михаил Павлович пришли в театре на сцену…
Великий князь что-то такое сострил. Тогда государь обращается к Каратыгину и говорит: «
Брат у тебя хлеб отбивает!» — «Ничего, ваше величество, — ответил Каратыгин, — лишь бы только мне соль оставил!»
Между тем, как мы носили в сердце нашем сию священную заботу, возлюбленный
брат наш, цесаревич и
великий князь Константин Павлович, по собственному внутреннему побуждению, принес нам просьбу, чтобы право на то достоинство, на которое он мог бы некогда быть возведен по рождению своему, передано было тому, кому оное принадлежит после него.
— Я этого не знал! — откровенно отвечал
великий князь. — Впрочем, если императорский рескрипт и существует, то, мне кажется, никто не знает о нем. Но мы все знаем, что наш законный государь, после императора Александра — есть мой
брат Константин, следовательно, мы исполнили наш долг, дав ему присягу. Пусть то будет, что угодно Богу!
Великий князь Николай Павлович одобрил это решение своего
брата Михаила и даже отправил к нему генерала Толля, начальника главного штаба первой армии, главная квартира которой находилась в Могилеве на Днестре, прибывшего в столицу с тайным поручением к новому императору от главнокомандующего этой армией, графа Сакена, выразив ему желание, чтобы он оставался в Неннале с
великим князем, под предлогом, что они ожидают императора.
Когда в совете собралось требуемое число членов,
князь Голицын изложил со всеми подробностями, что произошло четыре года тому назад между покойным императором и
братом Константином, когда этот последний отказался от всех своих прав на российский престол в пользу
великого князя Николая.
После первых излияний скорби
великий князь Константин Павлович прочел
брату подробное донесение о кончине императора Александра Павловича, составленное в присутствии императрицы Елизаветы Алексеевны
князем Волконским и бароном Дибичем. Он прочел ему также два официальных письма, адресованных ему обоими этими лицами, чтобы известить его об упразднении трона и просить его занять этот трон. Он вручил ему и другое конфиденциальное письмо, которое
князь Волконский просил держать в секрете.
Великий князь Николай Павлович, по-видимому, со дня на день ожидал его, хотя мысленно, зная непреклонный характер
брата, подчас был уверен, что он не приедет в Петербург.
Прочитаны были письма, присланные Константином Павловичем матери и
брату, но
великий князь Николай не счел их достаточными, чтобы основать на них свой дальнейший образ действия.
Великий князь Николай Павлович при роковых обстоятельствах понял совершенно последние таинственные слова своего в Бозе почившего государя и
брата. Искусно скрытое революционное движение в России выпустило свои когти.
Великий князь Михаил Павлович находился с 8 ноября 1825 года в Варшаве у своего
брата Константина Павловича.
В Варшаву были отправлены адъютанты Лазарев и Опочинин, чтобы дать отчет Константину Павловичу обо всем совершившемся в Петербурге.
Великий князь Николай послал, кроме того, своему
брату — новому императору — письмо с изъявлением верноподданнических чувств.
Призвав Бога в помощь, размыслив зрело о предмете, столь близком к нашему сердцу и столь важном для государства, и находя, что существующие постановления о порядке наследования престола, у имеющих на него право, не отъемлют свободы отрешить от сего права в таких обстоятельствах, когда за сим не предстоит никакого затруднения в дальнейшем наследовании престола, — с согласия августейшей родительницы нашей, по дошедшему до нас наследственно верховному праву главы императорской фамилии, и по врученной нам от Бога самодержавной власти, мы определили: во-первых — свободному отречению первого
брата нашего, цесаревича и
великого князя Константина Павловича от права на всероссийский престол быть твердым и неизменным; акт же сего отречения, ради достоверной известности, хранить в московском Большой Успенском соборе и в трех высших правительственных местах Империи нашей: в святейшем синоде, государственном совете и правительствующем сенате; во-вторых — вследствие того, на точном основании акта о наследовании Престола, наследником нашим быть второму
брату нашему,
великому князю Николаю Павловичу.
Великий князь Константин Павлович и не думал воспользоваться этим пробелом в выражении последней воли усопшего державного
брата.
Вследствие этого
князь Волконский считал нужным уведомить
великого князя Константина Павловича, что его августейший
брат умер, не произнося ни единого слова, которое бы выражало волю, или даже желание относительно наследования престола.
[Весь дальнейший текст до конца абзаца («Роскошь помещения… плебеями») не был пропущен в печать в 1859 г.] Роскошь помещения и содержания, сравнительно с другими, даже с женскими заведениями, могла иметь связь с мыслью Александра, который, как говорили тогда, намерен был воспитать с нами своих
братьев,
великих князей Николая и Михаила, почти наших сверстников по летам; но императрица Марья Федоровна воспротивилась этому, находя слишком демократическим и неприличным сближение сыновей своих, особ царственных, с нами, плебеями.
Граф Кирилл Григорьевич, только что сошедший со школьной скамьи, с увлечением бросился в вихрь света. Имя его беспрестанно встречалось в камер-фурьерских журналах: то он дежурным, то форшнейдером; то он вместе с женою генерал-прокурора
князя Трубецкого принимал участие в «кадрилье
великой княгини», состоявшей в тридцати четырех персонах, которые обретались по билетам, в доминах, белых с золотою выкладкою. Кирилл Григорьевич ежедневно находился в обществе государыни, то при дворе, то у
брата своего.
Павел Петрович снял с себя корону и, спустив с плеч порфиру, надел поданную ему трехугольную шляпу и обнажив свою шпагу, сделал ею плашмя три рыцарские удара по левому плечу
великого князя, после чего вручил ему его шпагу, возложил ему на плечо знак ордена большого креста и трижды облобызал сына, как нового
брата по ордену.
Когда в 1440 году царь казанский Мегмет явился в Москву и стал жечь и грабить первопрестольную, а
князь Василий Темный заперся со страху в Кремле, проживавший тогда в Крестовоздви-женском монастыре (теперь приходская церковь) схимник Владимир, в миру воин и царедворец
великого князя Василия Темного, по фамилии Ховрин, вооружив свою монастырскую
братию, присоединился с нею к начальнику московским войск,
князю Юрию Патрикеевичу Литовскому, кинулся на врагов, которые заняты были грабежем в городе.
— Послушай, лекарь, — сказал
великий князь, —
брат умирает; помоги, пожалуй.
— Воля божия на небеси, а
великого князя Ивана Васильевича на земли; прикажи он мне утопиться — утоплюсь, только на родной град, на Спаса златоверхого, врагом не пойду. Скорей своею кровью захлебнусь, чем соглашусь навести войско на кровь моих родичей и
братьев.
Брату ж ее, после решения
великого князя, оставалось выехать из Руси.
Разве не остерегала его ужасная судьба
князя угличского,
брата самого
великого князя, который позван им на дружескую трапезу и отведен в тюрьму, в которой и теперь изнывает?
Новое отделение, новые знаменитые пленники. И опять татаре, опять живое свидетельство Иоаннова ума и воли, смиривших Восток. Заключенные были два
брата, один седой старик, другой в летах, подвигающих к старости. Сидя рядом и перекинув друг другу руки около шеи, они молча, грустно смотрели друг другу в глаза. В них видели они свое отечество, свое небо, своих родичей и друзей, все бесценное и утраченное для них. В таком положении застал их
великий князь. Смущенные, они расплелись и остались сидя.
—
Брат хоть и злодей мне, — продолжал
великий князь, — хоть и посягал на мою душу, на Москву — за то и посажен в железа, — да я лиха смертного ему не желаю, видит господь, не желаю. Хочу только проучить его, наказать, аки отец наказывает. Хочу добра Москве и
братьям моим. Кому ж и печальником быть о них! Ведь я старший в семье. А с Андреем от малых ногтей возросли вместе.
— Государь
князь Андрей Васильевич, пойман ты богом да государем
великим князем Иваном Васильевичем всея Руси,
братом твоим старейшим.
Выслушав эту коварную повесть,
великий князь повторил строжайший приказ держать Антона в черной избе в железах, пока не сдаст его татарам на поругание и казнь. Приказал было он заключить Анастасию в монастырь, но одумался. Вероятно, вспомнил заслуги отца и
брата.
Вскоре по возвращении его в Падуу, Фиоравенти получил письмо из Московии с послом русским, бывшим в Венеции. Письмо это было от его
брата, Рудольфа Альберти, прозванного Аристотелем, знаменитого зодчего, который находился с некоторого времени при дворе московитского
великого князя Иоанна III Васильевича. Художник просил доставить врача в Москву, где ожидали его почести, богатство и слава.
— Так с богом! Молись там на всей воле, строй себе церкви, оделяй нищую
братью — казну твою велю отпустить с тобой — и не поминай
великого князя московского лихом.
— Ты берешь у меня обоих детей моих, — сказал розмысл Хабару, принеся позволение
великого князя «молодым ребятам поохотиться», — смотри береги их, как родных
братьев.
В помощь красноречивому стряпчему пришла Софья Фоминишна из другой горницы, из которой услыхала жалобные моления, раздиравшие душу, и также стала убедительно просить
великого князя о помиловании лекаря. В этом случае она не помнила зла на Антона за оскорбление
брата ее, Андрея Фомича.
Откуда шум? Кто эти двое?
Толпа в молчаньи раздалась.
Нахмуря бровь, подходит
князь.
И рядом с ним лицо чужое.
Три узденя за ними вслед.
«
Велик Алла и Магомет! —
Воскликнул
князь. — Сама могила
Покорна им! в стране чужой
Мой
брат храним был их рукой:
Вы узнаете ль Измаила?
Между врагами он возрос,
Но не признал он их святыни,
И в наши синие пустыни
Одну лишь ненависть принес...
Вечером 27-го ноября
великий князь подступил к Новгороду с
братом своим Андреем Меньшим и с племянником,
князем Верейским, и расположился ставками у Троицы на Озерской, на берегу Волхова, в трех верстах от города, в селе Лошанском.
По его уходе двери Думной палаты распахнулись и Иоанн повелел собрать полный совет народный, для выслушания воли его. Перед лицом
великого князя предстали, кроме митрополита, епископов,
братьев, бояр и прочих думных людей, окольничьи, стольники, стряпчие, дьяки, головы, сотники, дети боярские, гости, жильцы, торговые и другого сословия люди.
Он сделал знак рукою, послов схватили и увели, а
великий князь поехал обедать к
брату своему Борису Васильевичу в Волок со всею свитою и
князем Микулинским.
Старший, Павел Федорович, учился в одно время с Брянчаниновым, был с ним дружен и находился под его непосредственным духовным влиянием, а младший, Николай Федорович, шел позже, вслед за
братом, и поступил в инженерное училище, когда государь Николай Павлович уже перестал быть
великим князем, а сделался императором.
По вступлении Николая Павловича на престол высшее попечение об инженерном училище имел
брат государя,
великий князь Михаил Павлович.
Не ведал и
князь Василий, расхваливавший в это время
брату своего приемыша, какую
великую службу сослужит этот приемыш его дочери, какою
великою сторицею заплатит он за приют, любовь и ласку его.
— Докажу,
великий государь, только яви божескую милость, выслушай, и по намеднешнему, когда в слободе еще говорить я тебе начал, не гневайся… Тогда еще сказал я тебе, что ласкаешь ты и греешь крамольников. Хитрей
князя Никиты Прозоровского на свете человека нет: юлит перед твоею царскою милостью, а может, и чарами глаза тебе отводит, что не видишь, государь, как
брат его от тебя сторонится, по нужде лишь, али уж так, по братнему настоянию, перед твои царские очи является…
Костромской воевода,
князь Темников, уведомлял государя, что граждане и духовенство Костромы встретили его
брата,
князя Владимира Андреевича, с крестами, хлебом и солью,
великою честью и с изъявлением любви.
Князь Владимир проезжал Кострому во главе войска, следовавшего для защиты Астрахани, начальство над которым было вверено ему самим царем.
За малолетством Иоанна делами царства начала править мать его, Елена.
Братья Василия Иоанновича, Юрий и Андрей, вздумали было воспользоваться малолетством своего племянника,
великого князя, и завладеть троном, но их замыслы были обнаружены правительницей и они оба были лишены за это свободы.
Сам
великий государь показал нам пример ее; с сокрушенным сердцем, со слезами отчаяния на глазах, предал он смерти своего ближайшего родственника —
князя Владимира Андреевича, уличенного в том, что, подкупив царского повара, он замышлял отравить царя, а твой
брат должен был дать для того нужное зелье, которое и найдено в одном из подвалов его дома…
В редкие же появления свои перед «светлые царские очи» он был принимаем грозным владыкою милостиво, с заслуженным почетом и вниманием. Было ли это со стороны Иоанна должною данью заслугам старого
князя — славного военачальника, или
князь Василий был этим обязан своему
брату,
князю Никите, сумевшему, не поступивши в опричину, быть в
великой милости у царя за свой веселый нрав, тактичность ловкого царедворца и постоянное добровольное присутствие при его особе в слободе и в столице, — неизвестно.
— А с чего же,
великий государь, он его столько времени у себя хоронил и тебе не докладывал? Да и сам
князь Никита не мог не знать, кто живет в доме его
брата. Так с чего же он твою царскую милость не осведомил? Значит, был у них от тебя тайный уговор — скрыть до времени сына крамольника.
— Неизреченна,
князь, к тебе милость
великого государя, не внял он наговорам на тебя
брата твоего, подлого изменника, что вместе, будто бы, замышляли вы извести его,
великого государя, и передаться, ныне покойному,
князю Владимиру Андреевичу, царство ему небесное.
Вечером 27 ноября
великий князь подступил к Новгороду с
братом своим Андреем Меньшим и с племянником
князем Верейским и расположился ставками у Троицы на Озерской, на берегу Волхова, в трех верстах от города, в селе Лошанском.
В «Записках» же он отвечает: «что он в воле
великого князя, старейшего своего
брата, и повеление его исполнит охотно, что он согласен с мнением Изяслава, понеже мир для сохранения пользы всего государства лучше на сей случай, нежели война».
Мирясь с Давидовичами,
великий князь посылает за советом к
брату,
князю смоленскому, и тот отвечает — по летописи: «
Брат, ты меня старше, то как хочешь, так и делай; если же ты удостоиваешь спрашивать моего совета, то я бы так думал: ради русских земель и ради христиан мир лучше…», и пр.
Между удельными
князьями вражды и беспокойства продолжались; по большей части они слушали советы ласкателей или молодых людей, окружавших их, которые находили способы ссорить удельных
князей,
брата с
братом, и с
великим князем.